Меню сайта


Главная страничка


Особь / Species  (1995)

Особь 2 / Species II (1998)

Особь 3 / Species III (2004)

Особь 4: / Species: (2007)



Чужой / Alien (1979)

Чужие / Aliens (1986)

Чужой 3 / Alien 3 (1992)

Прометей / Prometheus (2012)

Чужой: Завет / Alien: Covenant



Чужой против Хищника / Alien vs. Predator

Чужой против Хищника 2


Хищник / Predator

Хищник 2 / Predator 2

Хищники/ Predators







Наш опрос
Оцените мой сайт
Всего ответов: 1




стр 1  стр 2  стр 3  стр 4



Нимфоманка: часть 1

Александр Трофимов

Если коротко: Главная героиня, Джо, считает себя нимфоманкой, а заодно – плохим человеком. Она исповедуется, рассказывая историю своей жизни случайному встречному, подобравшему ее, избитую, в переулке и приведшему домой, чтобы отпоить чаем. Эта история, поделенная на главы, и является, собственно, основным полотном фильма. Она рассказывает о формировании характера Джо и ее секс-зависимости. Причем рассказывает, что несколько неожиданно для Триера, с улыбкой, с моментами отличной ситуационной комедии (чуть ли не в манере Кустурицы), но при этом не превращая все в плоскую шутку. Это по-прежнему драма, но без драматизации, рассказанная очень честно и просто, иллюстрируемая яркими метафорами и неожиданными аналогиями с рыбной ловлей, полифонией, золотым сечением и игрой на органе.

Каждый предмет в фильме, каждый участок кожи, по которому скользит камера, снят так, что чувствуется кончиками пальцев

Важно: Триер закончил монтаж на версии длиной 5 с половиной часов, после чего умыл руки – резать ее дальше они не поднимались. Люди, у которых руки поднялись, сократили ее до 4-х часов и выпустили в прокат двумя частями. Где-то – одновременно, у нас – почему-то с паузой в две недели. Вторую часть можно будет посмотреть только 6-го марта.

И еще один момент, который не совсем ясен из промо-материалов: Уиллем Дефо и Джейми Белл появятся только во второй части фильма. И так как первая часть посвящена молодости Джо, большую часть экранного времени ее играет не Шарлотта Генсбур, а соблазнительная двадцатитрехлетняя Стэйси Мартин. Это если кого волновало, что смотреть на откровенные сцены с Шарлоттой будет не так интересно. Если же наоборот, именно это вам и было интересно – придется ждать до второй части.

Теперьподробнее: Критики встретили картину очень тепло, сплошные «зеленые» рецензии. Но если открыть их, начинается странное: стройный хор одобрения расслаивается на абсолютно непохожие вокальные строчки. Каждый увидел в фильме что-то свое. Кто-то пишет, что герои Триера не могут насытиться жизнью, алчут ее, кто вспоминает фразу Джо «жизнь проходит в ожидании разрешения умереть». Кто-то считает Джо гиперчувствительной и обожающей секс, другие видят в ней человека, неспособного наслаждаться им вообще.

Джо оказалась запертой изнутри в этой уютной норе, неспособная на контакт с другими людьми, считающая любовь лишь сексом с примесью измены, а секс – лишь бегством от реальности

Но спорить с теми, кто увидел в фильме абсолютно другие вещи, не хочется, потому что все эти разные прочтения звучат в полифонии, складываются в один многослойный шедевр следующим числом в ряду Фибоначчи. Что увидите вы? Самый сексуальный фильм или самый асексуальный, самый вульгарный или же самый тонкий, холодно-интеллектуальный или иррационально-сенситивный? Так или иначе, равнодушным он вас не оставит.

Для меня самым примечательным в этом фильме стал не сюжет, не интимная атмосфера и не провокационная тема. А то, что он оказался самым аудио-тактильным фильмом, который я видел. Триер показал, как фильм может использовать звук в качестве основного инструмента для передачи атмосферы и тона, и как он, вместе с изображением, может передавать тактильные ощущения, запах и вкус. Каждый предмет в фильме, каждый участок кожи, по которому скользит камера, снят так, что чувствуется кончиками пальцев.

Важно понимать, что это кино не про секс – здесь просто не переводят камеру на занавески каждый раз, когда наступает постельная сцена. Это очень личный, тесный и тем самым – уютный фильм про внутренний мир. Про вибрацию стен этого мира, которой они отзываются на воздействие мира внешнего: на нежное дуновение ветра или тяжесть внезапного града.

Проблема в том, что это яркое достоинство фильма так тяжело описать… Вспомните, как в детстве забирались в чулан или в шкаф, сооружали замок из диванных подушек, пледов и простыней, чувствуя необходимость в Своем месте. Оно обязано было быть крохотным, чтобы маленькое сознание могло охватить его целиком и посметь признать своим. Дом не годился, комната не годилась, нужно было что-то маленькое и свое, тесное до ощущений объятия. Где можно закрыть глаза и ощутить мир теплым, мягким и познаваемым. А теперь вспомните, каким мир казался за пределами вашей крепости одиночества (сенсационное ощущение – Внешний мир. Внешний по отношению к чему-то внутреннему, мы ведь впервые пытаемся создать и нащупать границы себя): вот оттуда, из себя, мы смотрим на тонкую полоску света и на пыль, танцующую в этом луче. Мы слышим приглушенные звуки, некогда такие привычные и безликие, теперь они звучат загадочно и маняще… Для меня фильм стал возвращением как раз к этим, таким важным и таким определяющим ощущениям – ко взгляду изнутри, из своего слепленную на скорую руку из подушек и пледов мира. К по-новому услышанным звукам, к тактильным ощущениям шерсти, хлопка и теплого дерева, нащупанных в темноте. В своей темноте.

Отношение Джо к сексу крайне методичное, медицинское – внимательное, но отстраненное

Джо всю жизнь искала этот свой маленький мир, пыталась соткать его из рутины и привычных вещей: повторяемых раз за разом отцовских историй, бесконечных прогулок по одним и тем же тропинкам, из беспорядочного секса, которым как ватой можно на время заткнуть уши и забыть о стучащемся в тебя осознании бессмысленности сущего. Но в итоге Джо оказалась запертой изнутри в этой уютной норе, неспособная на контакт с другими людьми, считающая любовь лишь сексом с примесью измены, а секс – лишь бегством от реальности.

Этот фильм чрезвычайно интимен, но не в напрашивающемся в этом случае смысле. Не в плане откровенных сцен и исследования секса, а в плане чего-то внутри нас, о чем мы не говорим. Не потому, что это секрет или откровенная грязь, в которой стыдно признаться, а потому что сами зачастую не знаем об этом. Или просто не умеем делиться этой частью себя, настолько она первична и бесформенна, беззащитна и непонятна. Вот этой интимностью фильм полон настолько, что в какой-то момент накатывает дурманящая паника – прекрати, откуда ты знаешь столько обо мне?

Сложнее всего говорить о ключевом аспекте этой картины – о сексе. Не потому, что это такая табуированная тема, а потому что секс с одной стороны является визитной карточкой фильма, темой и материалом, он присутствует в каждой сцене и каждой фразе, то явно, то едва уловимо, а с другой – его вроде как нет, и фильм вроде как не о нем.

Конечно, это не порно, акцент тут явно не на половых актах, но это даже не эротика, потому что фильм не исследует чувственность и не поет гимн страсти как, например, фильмы Тинто Брасса. Он, наоборот, вымывает всю чувственность до ощущения равнодушия и онемения рецепторов, словно после наркоза, когда приходится бить себя, чтобы ощутить хотя бы легкое прикосновение. Наверное, поэтому так остро и ярко чувствуется та пушистая рыболовная приманка в руках, красота листьев ясеня и нежность шепота Джо – потому что они повисают в вакууме, в мире сенсорной депривации. И на чувственном безрыбье поражают как героиню, так и нас, увидевших ее глазами и почувствовавших все ее кожей. Очень толстой кожей.

Да, это Фон Триер, но Нимфоманка вышла, возможно, самым человечным его фильмом, развернутым лицом к зрителям. Дружелюбным даже

Наверное поэтому галерея пенисов крупным планом, которые героиня листает в памяти как гербарий или коллекцию бабочек, не вызывает смущения. Отношение Джо к сексу крайне методичное, медицинское – внимательное, но отстраненное. Смущение скорее вызовет сцена из Трансформеров, где Меган Фокс наклоняется над капотом Бамблби. Потому что единственная цель этой сцены – возбудить нас или, по крайней мере, дать представление о том, что чувствует персонаж Шайи. Здесь же, несмотря на то, что секс показан без купюр, сцена не пытается возбудить. Наоборот, Триер наполняет ее тем самым ощущением онемения рецепторов, неспособности чувствовать, соединиться с другим человеком. Поэтому было так важно показать секс максимально откровенно – чтобы мы почувствовали контраст. Мы видим все… и не чувствуем ничего. Ни стыда, ни отвращения, ни возбуждения, ни сопереживания.

Джо ненасытна не потому, что получает от секса так много, а наоборот, потому что не получает почти ничего, но все пытается восполнить качество количеством. Надеется, что если не выходит почувствовать контакт с одним конкретным человеком, то может получиться ощутить его с воображаемым партнером, виртуальной суммой, как в рядах Фибоначчи, всех предыдущих ее любовников.

Я могу представить себе целый ряд причин, по которым люди
не захотят идти на это в кинотеатр:

- Смотреть на гениталии во весь экран в обществе незнакомых людей может быть некомфортно.

- Это лишь половина фильма, вторую не посмотреть никак еще две недели.

- Вместо привычного дубляжа вы, скорее всего, попадете на сеанс с субтитрами.

- Спецэффектов и взрывов там все равно нет, тридэ нет – такое можно и дома посмотреть.

- Это же Фон Триер, он же сумасшедший, велик шанс, что фильм выйдет непонятным, а то и вовсе отталкивающим.

Я понимаю эти опасения и, несмотря на них, осторожно советую преодолеть сомнения и сходить. Откровенные сцены есть, но ощущения грязи, порно и вульгарности – нет. Незаконченность фильма не так давит на душу, как в недавних частях Хоббитах, обрывающихся ни на чем. Сеанс без перевода – это плюс, а не минус, потому что эти голоса и работу звукооператора важно услышать без ватной нашлепки дубляжа. Красота кино – не в спецэффектах, объемность картинки – не в тридэ, а в талантливости дуэта режиссера и оператора. Операторская работа, к слову, изумительна, она еще раз показывает сколь многое можно передать обычной качающейся ручной камерой, с помощью выверенной композиции и хирургически точно обозначенных границ кадра – на экране ровно то, что нужно для истории, ни убавить, ни прибавить. Как только Триеру начинает мешать цвет – он его выкидывает, делая один одну из глав полностью черно-белой.

Исключительность этого произведения полностью можно оценить только в кинотеатре. Всмотреться в игру пространств сумасшедшего многомерного переулка в начале фильма, задержать дыхание на крупном плане рыболовной приманки (она так чувствуется в руках, что щекочет пальцы) и сосредоточиться на ритмичном шепоте героев. Даже если не понимаете ни слова по-английски (может, так будет даже лучше).

Да, это Фон Триер, но Нимфоманка вышла, возможно, самым человечным его фильмом, развернутым лицом к зрителям. Дружелюбным даже. Тем самым, который может сделать пункт «это Фон Триер» не поводом засомневаться, а признаком фильмов must see.

Послевкусие: я жду начала проката второй части, но даже еще больше – релиза режиссерской версии. Мне хочется посмотреть на Нимфоманку такую, какой ее видел Триер. Слишком уж тонкая архитектура, многое передается намеками и полутонами, а значит, многие смыслы могли просто пропасть при чужом монтаже.

Александр Трофимов




Венеция-2014 «Нимфоманка»: послесловие

На Венецианском кинофестивале показали авторскую версию последнего фильма Ларса фон Триера, длящуюся пять с половиной часов. Антон Долин убедился, что ожидание того стоило.

Сколько можно? Ждать этот фильм, смотреть его, думать о нем, писать… Вопрос, достойный зануды Селигмана, сыгранного Стелланом Скарсгордом еврея-антисиониста из триеровской «Нимфоманки», который постоянно перебивает свою гостью — подобранную в соседнем дворе женщину трудной судьбы по имени Джо — на самом интересном месте. Можно столько, сколько нужно, и чем дольше, тем лучше. В этом кино, как в любой уважающей себя сексуальной практике, продление процесса и оттягивание финального удовлетворения — особое искусство. Если фильм длится пять с половиной часов, почему бы его премьере не растянуться на год? Именно столько минуло с тех пор, когда мир авторского кино, разогретый намеками, тизерами и дразнящими обещаниями от провокатора Ларса фон Триера, ожидал первого показа «Нимфоманки» в Венеции, но не дождался. Премьера сокращенной версии состоялась вне фестивалей в Копенгагене под Рождество. Очевидно, в декабре 2014 года в кинотеатрах, наконец, покажут полную авторскую версию картины, удлинившуюся в общей сложности на полтора часа, — с порносценами и без купюр. На этом закончится год «Нимфоманки».

Триера можно понять — он впервые в жизни снимал фильм вне каких бы то ни было конъюнктур: с кем хотел и как хотел, презрев условности и законы рынка, не жалея времени и сил, как чужих, так и собственных. Поэтому порно (его давняя мечта, со времен «Идиотов»), поэтому такая несуразная длительность. Но можно объяснить и действия продюсеров, которые хотели как-то вернуть потраченные деньги. Отсюда стратегия многократного выпуска: разорванный на две части и сокращенный в полтора раза фильм, чтобы его смогли переварить кинотеатры, заинтригованный, но не удовлетворенный до конца зритель и последовавшие за прокатом премьеры двух частей картины в ее нецензурированной версии на крупнейших фестивалях — сперва в Берлине, потом в Венеции, демонстративно минуя Канны, когда-то объявившие Триера персоной нон грата. В общем, ясно, зачем с «Нимфоманкой» так обошлись ее создатели. Осталось разобраться в том, что с этого получила публика.

Прежде всего, потрясающий фильм, выполняющий заветную мечту любого синефила — чтобы он продолжался вечно, не заканчиваясь. Если «короткая» четырехчасовая версия оставляла впечатление невероятно длинной, но при этом демонстративно схематичной картины, то полный вариант — зрелище не затянутое, а затягивающее. Его издевательски неторопливый ритм, скрупулезное копание в подробностях, поэтические репризы и неожиданные скачки в хронологии заставляют человека в зале полностью идентифицироваться с Селигманом, слушающим Джо с полуночи до самого рассвета (выходит, действие разворачивается в реальном времени, хотя и занимает целую жизнь). Ты входишь в транс и растворяешься в фильме. Это ощущение гораздо важнее, чем перечисление фактических изменений. Ну да, здесь стало гораздо больше диалогов. Эротические эпизоды обрели порнографическую физиологичность и стали длиннее. Появилось с десяток новых дигрессий, в которых фигурируют, в частности, Томас Манн и Гитлер, а еще обсуждается право женщины на аборт. Есть и новая сцена, жестокая и натуралистичная, вплоть до полной невыносимости, — нетрудно понять тех, кто решил вырезать ее из прокатного варианта фильма. Но главное все-таки не это, а превращение «Нимфоманки» в восхитительно единое целое.

Фотография: Venice Film Festival

Информационная перенасыщенность, обеспеченная критическими ремарками, сносками и комментариями Селигмана к эпическому рассказу Джо, превращает картину в своеобразную энциклопедию. Это возвращает нас к просвещенческому роману XVIII века — жанру, уже успешно использованному полтора года назад Абдельлатифом Кешишем в другой сексуальной одиссее одной женщины, «Жизни Адель». Если там имелась в виду сентиментальная «Жизнь Марианны» Мариво, то здесь перед нами нечто среднее между «Тристрамом Шенди» Стерна и «Жаком-фаталистом и его хозяином» Дидро, в которых рассказчик никак не дает сам себе рассказать линейную историю до конца, без конца углубляя и усложняя собственный рассказ побочными линиями и избыточными деталями. Разумеется, с изрядной примесью «Жюстины» и «Жюльетты» маркиза де Сада, экстремальность которых была оборотной стороной рационального Просвещения.

Одним из наследников этой антинарративной традиции в ХХ столетии стал Марсель Пруст, чей труд всей жизни «В поисках утраченного времени» вдохновил Триера, по его признанию, на «Нимфоманку». В полной версии к Прусту отсылает не только имя сына главной героини — Марсель, но и важная ремарка Селигмана, уподобляющего вкус печенья «Мадлен» вкусу шоколада, смешанного со спермой, который навсегда определил сексуальное поведение и судьбу Джо. Есть в длинной версии и сны наяву маленького Марселя, коротающего ночи в одиночестве, и это явно что-то очень личное для режиссера. Возможно, вся «Нимфоманка» — не только рациональная конструкция, но и его детская греза, смешанный с воспоминаниями сон. В любом случае, как и прустовский труд (или как роман Руссо, верной ученицей которого можно считать стремящуюся к естественности и единению с природой Джо), — в изрядной степени это исповедь автора.

Недаром в «Нимфоманке» есть прямые цитаты и реминисценции из подавляющего большинства предыдущих фильмов Триера, а сюжет, например, со смертью отца Джо явственно отсылает к смерти матери режиссера, о которой он многократно рассказывал в интервью. Сам Триер — не только книжник и иронист Селигман, не только буйная и неполиткорректная Джо, но и все остальные персонажи фильма — от анекдотически приверженного науке и природе отца главной героини до сыгранного Джейми Беллом профессионального садиста, вяжущего сложные узлы на самодельных плетках и подкладывающего под живот добровольной жертвы для удобства толстые телефонные справочники. Другими словами, «Нимфоманка» — бесконечно личный фильм, лирический сеанс самоанализа, пронизанный чисто триеровским эксгибиционизмом. И в этом качестве она невероятно ценна и интересна.

Хотя, конечно, не всем, а только тем, для кого имя «Ларс фон Триер» — не пустой звук. Однако даже неофит вынесет из «Нимфоманки» кое-что важное для себя. Все-таки при всей интимности этот фильм универсален — как любое произведение гения.  

Фотография: «Централ Партнершип»

«Нимфоманка» — завершение брошенной на полпути диссертации, которую писала на чердаке своего летнего домика безымянная героиня «Антихриста», сыгранная той же Шарлоттой Генсбур. Это впечатляюще полный труд о природе человека и суд над ней (о чем Селигман заявляет напрямую: «Я лучший судья, чтобы решить, порочны ли вы»). Поэтому в фильме так много деревьев, рыб, птиц, земноводных и млекопитающих, поведение которых гораздо лучше объясняет суть человека, чем все достижения построенной им цивилизации. Триер, так удачно манипулировавший своими зрителями на протяжении тридцати лет, демонстративно обнажает свою технику и отказывается от нее. Его главный враг — и в этом он солидарен с Джо — сентиментальность. Если основа любого гуманизма, как говорится в фильме, это эмпатия, то «Нимфоманка» в целом — крестовый поход Триера против гуманизма, состоящего, по Триеру, наполовину из прагматичного лицемерия, а наполовину из добровольного самообмана.

Стоит ли удивляться тому, что «Нимфоманка» — нескончаемый фрагментарный каталог всех возможностей кинематографа, от выразительности немого кино до изощренности компьютерной графики (без нее не были бы осуществлены пресловутые порносцены), — настолько вызывающе антикинематографична? Иллюзия непрерывности и идентификации со страдающей героиней прерывается на каждом шагу, убивая эмпатию и включая аналитический аппарат вместо эмоциональных зрительских инстинктов. Именно в этом, а не в мифической приверженности нацизму, ересь Ларса фон Триера, его капитальный грех. За это его боится, почитает, презирает, обожает, ненавидит современное кино, для которого Триер — некто вроде Гитлера. Если и так, то этот Гитлер — не победоносный диктатор, завоевавший мир и убивший миллионы невинных, а забившийся в свой бункер безумец-визионер, который не испугался сказать вслух то, о чем другие побоялись бы даже думать.

Поэтому никто не удивился, когда в Венецию на премьеру ожидавшийся там Триер не приехал, сославшись на паническую атаку: что с психа взять. С другой стороны, подобно одному своему соотечественнику, датский режиссер безумен только при норд-норд-весте. В другую погоду он, похоже, нормальнее большинства из нас.














стр 1  стр 2  стр 3  стр 4



Вход на сайт

Поиск
Друзья сайта
Copyright MyCorp © 2022uCoz